Сайт для детей Джерри.ру - сказки народов мира, авторские сказки, мифы

“Хотенье может, конечно, сходиться с рассудком., но очень часто и даже большей частью совершенно и упрямо разногласит с рассудком” . “Я хочу жить, —продолжает свои замечания человек из подполья, —для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, — а не для того, чтобы удовлетворить одной только моей рассудочной способности. Рассудок удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотение есть проявление всей человеческой жизни” . Самое дорогое для человека — “свое собственное, вольное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы и дикий, каприз” ; самое дорогое и важное для человека — “по своей глупой воле пожить” , и потому “человек всегда и везде, где бы он ни был, любит действовать так, как он хочет, а вовсе не так, как повелевает ему разум и совесть” .

Психологический волюнтаризм переходит у Достоевского незаметно в иррационализм, в признание, что ключ к пониманию человека лежит глубже его сознания, его совести и разума, — в том “подполье” , где он “сам” . Этический персонализм Достоевского облекается в живую плоть действительности: “ядро” человека, его подлинная суть даны в его свободе, в его жажде и возможности его индивидуального самоутверждения (“по своей глупой воле пожить” ) . Онтология человека определяется этой жаждой свободы, жаждой быть “самим собой” , —но именно потому, что Достоевский видит в свободе сокровенную суть человека, никто глубже его не заглядывал в тайну свободы, никто ярче его не вскрывал всю ее проблематику, ее “неустроенность” . Бердяев справедливо подметил, что для Достоевского “в свободе подпольного человека заложено семя смерти” . Если свобода дороже всего человеку, если в ней последняя его “суть” , то она же оказывается бременем, снести которое слишком трудно. А, с другой стороны, в нашем подполье, —а “подпольный” человек и есть как раз “естественный” человек, освободившийся от всякой традиции и условности, —в подполье нашем, по выражению Достоевского, ощущается смрад, обнажается внутренний хаос, злые, даже преступные, во всяком случае, постыдные, ничтожные движения. Вот, например, Раскольников: разложив в работе разума все предписания традиционной морали, он стал вплотную перед соблазном, что “все позволено” , и пошел на преступление. Мораль оказалась лишенной основания в глубине души, свобода оборачивается аморализмом, напомним, что и на каторге Раскольников долго не чувствовал никакого раскаяния. Поворот пришел позже, когда в нем расцвела любовь к Соне, а до этого в его свободе он не находил никакого вдохновения к моральному раздумью.