Как
подходит уже ярмарка, так нету купцам в городе покоя. Тот материи на
свет вытаскивает, тот всякое сало да масло ощупывает, приглаживает, а
тот разные сладости раскладывает; все снуют, суетятся, чтобы как-нибудь
обмануть бедного человека, забить ему голову, да и выдурить кой-какую
копейку. А жила в этом городе одна бедная еврейка. Тяжко она
бедствовала, мучилась, была бедная-бедная, аж синяя вся. Вот как и наш,
сказать бы, брат-халупник. И как откроется ярмарка, возьмет она
ведрышко, наберет чистой холодной воды, опустит глаза в землю, да и
ходит промеж людей — может, какая-нибудь добрая душенька найдется и
подаст ей какой грош. Вот ходит она, ходит, вдруг «бух» — и упала, и вся
вода на нее. Глядь — а над ней стоят парубки и от хохоту заливаются.
Это они бедной палку под ноги подставили.
— А ну, — говорят, — танцуй, а не то капут тебе будет!
А она в слезы, и просит, и молит, да разве это поможет? А парубки эти,
жулье несусветное, уже и толкать ее начинают, ишь, какую забаву себе
нашли.